Письмо сына
Мой папа — потрясающий. Смешно, но я понял это только тогда, когда узнал, что он умрёт. Что это случится скоро. Что это по-настоящему.
Потом я долго думал о вещах, о которых не думал годами. Наверное, я принимал его как должное. Родители же просто всегда есть. Всегда рядом, чтобы доставать тебя уборкой в комнате, оценками, манерами и «семейным временем» по выходным, которое раньше меня бесило.
Сейчас я так не думаю. После диагноза всё стало другим. Потому что довольно скоро его может не быть рядом — и некому будет меня доставать.
Теперь мне везёт, когда он спрашивает, как дела в школе. Раньше я ненавидел этот вопрос.
Мне везёт, когда я слышу, как его машина заезжает во двор после школы. Я даже рад слышать, как он кашляет. Значит, он ещё здесь. Всё ещё мой папа.
Папа — учитель химии в моей школе, и он до раздражения умный. Знает самые случайные вещи на свете. Что ртуть — единственный металл, который при комнатной температуре жидкий. Что вода расширяется, когда остывает, и, замёрзнув, занимает примерно на девять процентов больше места. Что если медленно сыпать соль в полный стакан воды, он не переполнится — уровень даже опустится.
Он роняет такие факты постоянно и не понимает, какой он от этого гик. Ему просто правда нравится химия. Готовить он любит по той же причине: говорит, что на кухне химические реакции идут всё время, и объясняет их прямо по ходу. Обычно это завтрак.
Все годы в школе я слышал, что о нём думают другие. Я всегда был «сын мистера Уайта». Иногда его звали мистер Валлаби — по названию его абсолютно позорных ботинок. Кто-то подкалывал его, чтобы задеть меня. Кто-то просто потому, что учителей положено подкалывать.
Штука в том, что он ждёт от каждого того же, что и от себя: чтобы человек постарался. И если ты не выложился, он тебе этого не спустит — ни дома, ни в школе. Я только сейчас понял, какое это хорошее качество. Именно оно делает его храбрым в болезни. И меня оно тоже сделало храбрым — хотел я того или нет.
У меня ДЦП, я многое не могу физически. Папу это никогда не смущало. Другого такого отца мне бы не досталось.
Нам было тяжело ещё до диагноза. Мама была беременна, папа брал подработку после школы, чтобы закрывать обычные счета. Денег у нас немного, но мы справлялись — пока не пошли счета из больницы.
А папа гордый. Очень гордый. Он не хочет никакой благотворительности. Поэтому я делаю это сам. Не чтобы его разозлить, а чтобы у него был шанс — что бы он там себе ни думал.
Я не понимаю одного: почему спасти человеку жизнь стоит больше, чем обычный человек может заплатить. И почему лучшие врачи не работают со страховыми. По-моему, это неправильно. Папа вообще не хотел лечиться в первую очередь потому, что боялся оставить нас с огромным долгом. Такой уж он: любит нас больше себя.
Но мы хотим, чтобы он был рядом. Эта операция — единственный шанс. Мы не можем её оплатить. И каждый прошедший день — это на один день меньше с ним.
И я не хочу рассказывать сестре про папу. Я хочу, чтобы она узнала его сама.
Уолтер Уайт-младший
Альбукерке, Нью-Мексико
